БЛОГ НУРБЕЯ ГУЛИА

КАЗУСЫ ЛЮБВИ

Июнь 12th, 2015

Аннотация

Казусы любви, как, впрочем, и сама любовь, выражаясь ленинским языком, «неисчерпаемы, как и атом, как и вся Вселенная». В этой книжке автор описывает лишь некоторые из них, так или иначе затронувшие его личную жизнь. Это и поступок любимой жены, посчитавшей, что втроём жить будет веселее, и нашедшей мужу молодую красивую любовницу. Это и жестокий садизм, неожиданно проявившийся у автора по отношению к беззащитной и безгранично влюблённой в него новой молодой жене. Это и поистине сексуальные чувства к любимому городу, с которым автор хочет навечно слиться на атомарном уровне. Это и почти новозаветная любовь к врагам своим, которым автор безмерно благодарен за всё хорошее, что есть у него в жизни. И лишь последний казус, касающийся истинного смысла «платонической» любви, видимо, не имеет непосредственного отношения к автору. Хотя, кто знает, кто знает…

Автор делится своим опытом, приобретённым в результате пережитых им любовных казусов, надеясь, что этот опыт может пригодиться и читателю.

Любовь негодяя?

Думаю, что редкий человек может не задать себе этого сакраментального вопроса, будучи искренне уверен в своей непогрешимости. И зря, ибо все мы грешны! Я, по-видимому, не самый первый и не самый последний человек по своей греховности. Но хочу покаяться (а это, говорят, и каждому не вредно!), а главное - публично попросить прощения у той, кому причинил столько моральных страданий. Лично я уже недавно просил у неё прощения по телефону, и она, по телефону же из Флориды, где она теперь живёт, простила меня. Но, повторяю, я хочу покаяться перед ней публично, чтобы люди знали, насколько сильно Нечистый может искусить, казалось бы, вполне приличного человека. И на какие низкие поступки может пойти этот человек, поддавшись искушению.

В одной из своих книг (”Любовная исповедь Тамароведа”, М., 2006, с 27-28), я уже описал моё раннее, ещё студенческое покаяние, имевшее место на челябинском вокзале, после, пожалуй, первой подлости, совершённой по отношению к женщине:

“Я только качал головой, слёзы капали на сырок, на горлышко бутылки. И я решил, что больше никогда-никогда не буду поступать с женщинами так подло и так жестоко. Я, кажется, даже поверил в то, что так оно и будет. Знал бы глупый студент, на какие изощрённые подлости и жестокости к женщине (и не к мимолётной знакомой, а к самому близкому человеку - жене) решится он, будучи уже умудрённым и образованным человеком, доктором наук, профессором. Причём к самой молодой, самой беззащитной и самой любящей из всех трёх жён, бывших в его жизни… Знал бы - не уехал из Челябинска, а лёг бы прямо на вокзале на рельсы и дал пыхтящему и вонючему паровозу медленно переехать себя - жестокое и необузданное животное “кавказской национальности”!”

Главное, чего я до сих пор не могу понять, какие причины побудили меня так жестоко издеваться над моей молодой женой Олей? Может быть, это было реакцией на мою первую, ещё юношескую, неразделённую любовь в Тбилиси - городе моего детства? Или я почему-то решил отомстить моей беззащитной жене за те бесконечные издевательства, которым, будучи сам беззащитным, подвергался в Тбилиси в детстве? Или отыгрывался на ней за безразличие, и даже презрение ко мне со стороны девочек - моих одноклассниц?

Теперь, в далёкой Америке, Оля, будучи профессиональным психологом, наверное, сумела понять эту причину, и не только понять, но и простить меня. А я хочу не столько сам понять эту причину, как покаяться и узнать мнение людей - действительно ли я был таким уж негодяем, или сам стал жертвой психических отклонений садистического типа? И простит ли меня Господь, как простила Оля, за мои грехи, или мне грозит вечная кара? Ведь срок расплаты неумолимо приближается, и мне становится всё страшнее и страшнее…

Нет, не загонял я Оле иглы под ногти, не вырывал у неё по одному волоску, не пилил ей зубы мокрой пеньковой верёвкой. А расскажу ка я коротенько, как издевался над бедной девочкой, безумно полюбившей уже зрелого, сильного, умного и опытного хлыща “кавказской национальности”.

Я познакомился с Олей Филатовой в 1977 году - тридцатисемилетний доктор наук, профессор, штангист и бодибилдер, с “дюймовочкой” двадцати лет от роду, обладательницей огромных серо-голубых глаз, полных чувственных губок и завидного бюста. Оля была “богемной” девушкой, работала в Большом Театре бутафором, водила дружбу с людьми искусства и жила в комнате коммунальной квартиры одна, что существенно облегчало наши интимные контакты. И ещё - выглядела она, несмотря на бюст, существенно моложе своих лет, я даже поначалу принял её за несовершеннолетнюю, что насторожило меня. Но Оля уже была любовницей моего ближайшего друга Мони (к сожалению, позже трагически погибшего), почему-то сделавшего всё, чтобы я не только поверил в её совершеннолетие, но и сблизился с ней.

И случилось непредвиденное - Оля влюбилась в меня. Но так, как мне не приходилось видеть ни в жизни, ни в кино, ни даже читать в романах. Она бросила Моню, и мы стали жить с ней вместе, а вскоре - в том же году - и поженились. Бедный Моня страшно переживал, но простил нас и остался нашим ближайшим другом. А все его попытки вернуть свой статус любовника Оля с гневом пресекала, хотя я особенно и не возражал. Так Моня и страдал, тайком наблюдая за нами вечерами через окно, что можно было легко сделать, ибо жили мы с Олей на первом этаже.

Как-то я застал его за этим странным занятием и был поражён поведением Мони. На все мои вопросы он только молча моргал, и с ресниц его капали слёзы. Несмотря на протесты, как с его, так и с Олиной стороны, я затащил Моню в нашу квартиру и мы стали там жить некоторое время втроём.

Коротенько и о том, как квартира, где Оля занимала только одну комнату, стала целиком нашей. После замужества Оля потребовала от советских властей района, чтобы всю квартиру - а это 80 квадратных метров - передали нашей семье. Аргументы: муж - доктор наук, а по действовавшим тогда ещё сталинским законам учёный имел право на дополнительную, довольно большую, причем неоплачиваемую жилплощадь. Власти подняли Олю на смех, но Моня подключил к этому вопросу прокуратуру, и вскоре нас пригласили за ордером. Старушку-соседку переселили этажом выше, чему она только была рада, и вся квартира оказалась нашей. Так что, я не стал мужем-”примаком”, так как половину квартиры как-никак “принёс” я.

Возвращаясь к вопросу о моём негодяйстве, скажу, что по отношению к Оле оно началось сразу же после нашей свадьбы, имевшей место, между прочим, в ресторане “Седьмое небо” на Останкинской телебашне. Подозреваю, что все мои подлости начались с того, что Оля постоянно заверяла меня в своей страстной, доходящей до самоуничижения, любви ко мне. “Люблю тебя как кошка!”, “Я - твоя рабыня!”, “Делай со мной, что хочешь!”, “Бей меня, сделай мне больно, убей меня!” - вот примерный ассортимент её восклицаний, преимущественно во время наших частых соитий. Восклицания сопровождались проливным дождём слёз на счастливо улыбающемся лице, и что беспокоило меня больше всего, страстными криками, которые я глушил, когда ладонью, а если она была занята, то губами, накрепко запирающими её вопиющий ротик. Соседи-то могли принять Олины вопли за крики о помощи при предполагаемых супружеских побоях.

Днём, когда я был на работе (а Оля бросила свою тут же после замужества), жёнушка рисовала меня по памяти - чаще всего портреты с лицом человека, уставшего делать людям добро. Рисовала и тело, заведомо прибавляя мышцам объём, а также некоторые части этого тела, соответственно, приукрашая и увеличивая их. Один такой рисунок поражённый Моня взял с собой в свой НИИ и показывал сотрудникам, боюсь, выдавая эту часть тела за свою.

Сочиняла Оля и песни, как на русском, так и на английском языках, и пела их мне по вечерам, сопровождая своей же музыкой на гитаре. Талантов у Оли было много, но главным её талантом была любовь ко мне, любовь всепоглощающая, как чувственная, телесная, так и романтическая в её богатейшем воображении. Я удивлялся такой любви, не верил в неё, и даже решил проверить, не притворяется ли моя молодая жена.

- Вот ты говоришь, что ты моя рабыня, даже просишь сделать тебе больно, - начал я издалека, - а вот если б я привёл другую женщину и лёг бы с ней при тебе, ты простила бы мне это?

Оля страстно и клятвенно заверила меня, что не только простила бы, но и готова помочь и самой привести мне “бабу”.

- Я же люблю тебя, и любое твоё желание - закон для меня! - без тени притворства, глядя мне прямо в глаза своими влюблёнными супер-очами, заверила Оля.

Этим же вечером она привела мне симпатичную, совершенно юную и подвыпившую евреечку, начавшую приставать ко мне столь решительно, что я “сдрейфил”, и наша с ней “любовь” не состоялась (чего я не могу простить себе до сих пор!).

Но следующие “подарки” Оли я принимал по-деловому и с благодарностью. Сама же Оля в наших любовных играх не участвовала, даже не оставалась с нами в одной квартире, убегая ночевать к своей тёте. Как-то она привела мне даже красивого парнишку, но я, по своей отсталости, сразу не врубился и решил, что она привела его себе. Так и проспали всю ночь втроём без толку, и только утром, когда парнишка уже ушёл, разобрались, что к чему. После чего я попросил Олю парней больше не приводить

Разнообразный секс, да ещё без каких либо усилий с моей стороны, понравился мне, и я подначивал Олю на это “сводничество”. Но однажды я тайно исчез из дома вместе с “поставленной” мне подружкой на неделю и “забурился” с ней на её квартире. Это обидело Олю, и она перестала приводить мне новые “кадры”.

Тогда я решил “подставить” её саму, склонить к греху, чтобы потом получать от неё преференции. Я пригласил Олю и моего хорошего друга - большого ловеласа - в ресторан “Минск” в центре города. Но до этого я договорился с другом, чтобы он “соблазнил” мою жену и отвёл на ночь к себе. С изменой мне, или без оной - это уже их дело. Видя, как они увлечённо танцуют, прижимаясь друг к другу, я разыграл из себя обиженного и оставил Оле на столике записку, что я ухожу и предоставляю ей свободу на эту ночь. А сам созвонился прямо из ресторана со своей подружкой и - бегом к ней домой!

Придя утром домой, я застал Олю всю в слезах - оказывается, прочтя мою записку, она впала в истерику, прогнала от себя моего друга и пошла домой. Но денег-то она не взяла с собой ни копейки, и пришлось ей идти ночью домой через весь центр города пешком. Это были её первые слёзы обиды от моей подлости, но отнюдь не последние.

Так как подружек мне Оля перестала приводить, я стал это делать сам, что её очень возмущало. Все мои доводы о её “безумной” ко мне любви не возымели действия. Договорились на том, что она будет уходить из дому на время пребывания там моих пассий, а по их убытию, снова возвращаться. Мобильников тогда не существовало, и решено было, что, приводя подругу, я ставлю мелом на входной двери в квартиру кружочек, а по её уходу, стираю его.

Но беда в том, что, будучи к моменту ухода дамы от меня сильно выпившим, я забывал стирать злополучные кружочки, и делал это только под утро, когда просыпался. Бедная Оля вынуждена была бродить вся в слезах по улицам всю ночь. Не нарушать же договор! Но однажды она, не выдержав холода и дождя на улице, вернулась домой ночью и, невзирая на меловой кружочек, открыла дверь квартиры. То-то было слёз, когда она узнала, что подружки уже с вечера нет, а я просто забыл стереть кружочек!

- Сколько я тебе прощала, а вот кружочков этих, что ты забывал стирать, простить не могу! - рыдая, повторяла она.

Мы, наконец, договорились, что новых подруг я приводить домой не стану - сам буду к ним ходить по необходимости, а вот старых, не возрастом, конечно, а тех, что были у меня до Оли, она ещё потерпеть дома может. Более того, она даже будет уступать нам наше просторное “брачное ложе”.

Но “старые” подруги так зачастили к нам в гости, что Оля толком ни в ванную попасть не могла, ни в туалет, да и спать одной на узеньком диване под страстные стоны пьяных подружек и её милого мужа ей стало невмоготу.

Вот у неё и случилась новая истерика, причём в присутствии и под комментарии сразу двух моих подружек, когда Оля “в голос” рыдала, прислонившись к географической карте мира, вывешенной на стене в прихожей.

- Оленька, ну что же ты плачешь, прислонившись совсем не на то, на что надо! - ласковым голосом сочувственно проговорил я.

Оля даже оторвала от карты заплаканное лицо и обернулась ко мне. Подружки, наблюдавшие за этой сценой, сконфуженно замолкли.

- Ты же прислонилась к Восточной Сибири, к Якутии - там же холодно, так и простудиться недолго! Облокотись на Францию, на Испанию - там тепло, весело, и плачь сколько угодно! - зло сострил я под хохот подружек.

Сила звука нового Олиного рёва, думаю, превысила сто сорок децибел, что всем грозило потерей слуха.

Почему я поступал так, как я мог - взрослый умный человек, в меру верующий, терпевший столько издевательств в детстве, вести себя так по отношению к юному и беззащитному созданию, так искренне и горячо любящему меня? Загадка психологии, если не психиатрии!

Помню, что в первый после нашей женитьбы Олин день рождения, который совпадал с Международным женским днём, я решил навестить одну свою подругу и остаться там на ночь. Когда я сообщил об этом Оле, она опять впала в истерику и просила хоть на день рождения не оставлять её. Но я был неумолим - я обещал на Международный (не какой-нибудь, а Международный!) женский день навестить и поздравить свою старую подружку, а заодно и остаться у неё на ночь.

- Скажи спасибо, что я её сюда не привожу, ведь старых подруг ты разрешила мне приводить домой! - парировал я Олины стенания.

Более того, я заставил Олю позвонить моей подруге домой и сообщить, что она, то есть моя жена, отпускает меня к ней на ночь. И Оля, прерывая свою речь плачем сделала то, что я ей велел.

Однажды, придя утром домой от очередной подружки, я застал Олю спящей в постели и долго тряс её, пытаясь разбудить. Тут я заметил на тумбочке пустой пакет снотворного, кажется, люминала, а рядом записку:

“Ты ненавидишь меня, не знаю только за что. Думаю, ты будешь рад избавиться от меня, чтобы я не мешала тебе гулять. Не буди меня, не вызывай врача. Записку эту уничтожь. Знай только, что я всё равно люблю тебя! Оля”.

Я изо всех сил затряс Олю, брызнул ей в лицо водой, и она приоткрыла глаза с огромными чёрными зрачками. Разбавив весь имеющийся запас растворимого кофе водой, я ложками стал кормить жену кофейной кашей. Мало-помалу она проснулась окончательно. Пересказав мне содержание своей записки, она снова горько зарыдала. Мне, буквально на минутку, открылась та отвратительная роль, которую, сам не понимая почему, я играл в её жизни. Я быстро разделся и лёг рядом со своей законной молодой женой и услышал те же вздохи, стоны и восклицания, что и обычно, только гораздо более тихим голосом - сил у неё не хватало.

А когда Оля пришла в себя окончательно и стала прежним весёлым игривым зверьком (я её называл обычно “барсучком”, если был в хорошем настроении, и “барсучкой” - если в плохом), мои издевательства возобновились снова. Приводя очередную подружку, я заставлял Олю лежать рядом с нами, буквально, вводя её в бешенство. Или брал с собой в нашу постель Моню и безуспешно пытался “спарить” их в моём присутствии. Моня так любил Олю, что готов был на близость с ней в любой роли.

Помню, даже когда я приходил домой утром после бурно проведённой ночи где-нибудь на стороне, Оля брала меня за руку и решительно тянула в свою постель, не позволяя даже зайти в ванную. Моня, глядя на это широко раскрытыми глазами, пытался позволить мне хотя бы помыться под душем, но Оля, не отпуская моей руки, волокла к себе, поясняя Моне: “Пусть видит, как я его люблю!”. И соитие наше в этих случаях было особенно бурным и страстным.

Кстати, эта необычная страстность Оли явилась предметом ещё одного изощрённого, буквально садистического, способа издевательства над ней. Садизм мой состоял в том, что во время соития, когда жена (она же кошка, рабыня, мазохистка, жаждущая боли и т.д.) уже была на высшей степени взвода, а соседи, не вполне понимая происходящее, негодовали по поводу её страстных воплей, я прекращал свои действия и вскакивал с постели. Дескать, так бурно реагировать во время соития вредно для здоровья женщины, и я, жалея её, прекращаю свои действа и встаю. Видели бы вы выражение лица моей юной жёнушки - она становилась дьяволицей! Эта “дюймовочка” догоняла меня, валила на кровать, диван, даже на пол, и, буквально, совершала акт изнасилования. Где она брала силы, чтобы свалить бывшего чемпиона по штанге, где брала ярость женщины-насильницы? Воистину, настоящая демоница Лилит, первая жена Адама, если помните!

Но так как Оля уже не в силах была выносить мои издевательства, она развелась со мной и сошлась-таки с безумно любящим её Моней. Они укатили на море аж на три месяца, а я привёл к себе мою старую близкую подругу, которую Оля хорошо знала и даже дружила с ней.

А через эти три месяца Оля приехала домой беременной и в ссоре с Моней. Почему-то он не захотел ребёнка от любимой женщины, и это явилось причиной ссоры. Пришлось Оле ложиться в больницу на аборт, который прошёл тяжело, с осложнениями. И в больницу к Оле ходил не Моня, а я с нашей общей подругой. А после больницы мы втроём довольно дружно прожили в нашей квартире месяца два, пока подруга не сошлась и не вышла замуж за своего старого знакомого. И стали мы с Олей жить как муж с женой, только без регистрации, как любовники, причём счастливо и без намёков на какие-нибудь издевательства. Что это - выходит, сожительствовать с женщиной лучше, чем жить с ней в законном браке? Парадоксы, одни парадоксы!

А вскоре мы с Олей полюбовно расстались. Я встретил и полюбил (да, да, оказывается, я способен и на это!) мою нынешнюю - третью - жену Тамару, а Оля - своего нынешнего мужа Юру, с которым и укатила в США. Простились мы с Олей тепло и душевно, казалось, забыв все наши распри. Интересно, что с отъездом Оли почти исчез из моей жизни Моня, казалось, что он скрывается от меня.

Прошло около пятнадцати лет. Я давно уже обвенчался с Тамарой, стал верным мужем-подкаблучником и моралистом. Все эти годы я искал Моню, нашёл его, и, буквально, заставил прийти к нам с Тамарой в гости. Выпили, вспомнили всё, он остался у нас на ночь. Утром он ушёл и пропал снова. А через некоторое время я узнал, что Моня погиб насильственной смертью. Узнал я об этом с большим запозданием, так и не сумев разобраться, что с ним случилось.

Я был потрясён этим - Моня был моим самым близким и любимым другом. Тут же позвонил Оле во Флориду и сообщил об этом. Оказывается, она уже знала обо всём.

Моня погиб, так и не попросив прощения у Оли. Я понял, что, будучи несравнимо более виноватым перед Олей, чем Моня, я тоже могу не успеть попросить у неё прощения. И тут же, прямо во время телефонного разговора, вдруг сказал ей:

- Оля, прости меня!

- За что? - удивилась Оля.

- А за всё - за мои грехи, особенно за меловые кружочки, да и за всё остальное, - напомнил я ей, - а то вдруг не успею получить прощение, как Моня.

- Хорошо… - после некоторого раздумья проговорила Оля.

- Нет, так не пойдёт, - настаивал я, - скажи “прощаю”!

- Хорошо, я прощаю тебя! - твёрдо, но быстро проговорила Оля, наверное, муж Юрка был рядом.

- Спасибо, Оля! - радостно произнёс я и попрощался.

Вот видите, Оля, которой я принёс столько горя, простила меня. Простите же и вы меня, люди добрые, простите - Нечистый попутал!

Москва, Москва! Люблю тебя как…

Москва, Москва! Люблю тебя как сын,

как русский - сильно, пламенно и нежно!

Эти слова Лермонтова были известны мне ещё со школы. В детстве я их воспринимал как некую догму, как ленинское: “Учение Маркса всесильно, потому, что оно верно”. Потом же, когда сам полюбил Москву, полюбил безумно, восхищённо, восторженно, самоотверженно, и что удивительно - даже сексуально, то слова Лермонтова стали вызывать во мне сомнения.

Первое, чего я никак воспринимал - как сын может любить свою мать “сильно, пламенно и нежно”. Да это эдипов комплекс какой-то! Я тоже любил свою маму, но это скорее было беспокойство за её здоровье, чтобы с ней ничего не случилось, горечь того, что она рано или поздно уйдёт от меня. Но чтобы маму любить “пламенно” - нет, чур меня, чур…

Далее меня смутило то, что поэт как-то тенденциозно подчёркивает, что он - русский. Фамилия-то у него явно нерусского происхождения, первоначально - Лермонт. Как и у драматурга Фонвизина - была-то она немецкая - Фон Визин, а стала, вроде - русской. Но так ведь и “наше всё” - Пушкин, тоже на осьмушку - эфиоп, потомок Абрама Петровича, который Ганнибал…

Поэтому я, как рекомендовали великие люди, понял и сердцем признал, что “русский - тот, кто любит Россию”. Ведь так и я сам обоснованно могу считать себя русским, хотя и есть у меня, как и у Пушкина, в крови нечто эфиопское.

Поясню подробнее это, с первого взгляда, странное утверждение. Дедушка мой - Дмитрий Иосифович Гулиа - абхазский писатель, поэт, создатель письменности своего народа, написал книгу “История Абхазии”. За неё его сильно критиковали большевики, даже заставили публично отречься от неё. Так вот, в этой книге дед мой подчёркивал то, что очень многие географические названия в Эфиопии и Абхазии одинаковы, что говорит, вроде, об эфиопских корнях абхазов. Если честно, то ведь я и раньше замечал у себя в поведении нечто эфиопское (после известной дозы, разумеется!), а вот после прочтения книги моего деда понял, откуда это… Вот и обнаружилось некое, почётное для меня, моё кровное сходство с Пушкиным!

Так вот, великий Пушкин высказал о Москве такое, что коснулось меня самого, ой как лично, и ой как глубоко:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Аж мурашки по телу бегают каждый раз, когда читаю эти строки. Поясню и это, прежде чем высказать, как я люблю Москву. Но этого в двух словах не скажешь, так что, любезный читатель, приготовься к моей, поначалу горестной, а потом уже и счастливой одиссее. Или, как страстная любовь к столице сделала меня “дважды москвичом Советского Союза”, по аналогии с хрестоматийным “дважды евреем Советского Союза”. Напомню, что так когда-то называли евреев, которые сперва эмигрировали из Советского Союза на историческую родину, а потом не придумали ничего лучшего, как вернуться обратно в “Союз нерушимый…”.

Впервые я полюбил Москву, ещё живя в грузинской столице Тбилиси, где я родился осенью 1939 года. Ведь в Москве жил и работал великий Вождь всех времён и народов - товарищ Сталин - которого я любил уж точно больше своей жизни. Дядя мой, писатель Георгий Гулиа, в своей книге “Добрый город”, описывал, как некий абхазский юноша по имени Смел гулял ночами в Москве близ Кремля со своей русской девушкой. И вот они заметили, что во всём Кремле ночью светится только одно маленькое окошко и поняли, что когда все спят, то за этим окошком работает по ночам товарищ Сталин. Слёзы умиления лились у меня при чтении этих строк, и я так хотел оказаться в Москве, чтобы посмотреть ночью на это заветное светящееся окошко.

И ведь я имел возможность сделать это, но оказался недостаточно настойчивым. В 1952 году летом мама повезла меня в Москву, но я так и не смог уговорить её погулять со мной вокруг Кремля ночью. А одного она меня просто не пустила “в ночное”. Москва поразила меня своей доброжелательностью, светлоокими и светловолосыми, улыбчивыми и весёлыми людьми. Только очень уж быстро они передвигались, почти бежали по улицам, что было для меня удивительно. Ведь в Тбилиси люди ходили медленно, важно, с достоинством и мрачно-серьёзным выражением лица. Улыбаться на улицах, особенно при быстром шаге, там считалось признаком незначительности человека, отсутствием у него самоуважения, что ли. Чёрный костюм и шляпа, даже в жару, медленная вальяжная походка, вываленный над поясом сытый животик, и высокомерный взгляд через полузакрытые веки. Не на помойке, дескать, себя нашли!

Но судьбоносным в моей любви к Москве оказался 1960 год, когда я, как спортсмен-штангист, поехал туда на соревнования на спартакиаду профсоюзов. Вся команда была на сборах в курортном Бакуриани, а я отпросился у тренера и, обещая тренироваться самостоятельно, прибыл в Москву “внедрять” своё изобретение (кроме спорта я ещё и наукой занимался). Поселился я в студенческом общежитии института МИИТа, где тут же влюбился в студентку по имени Настя - белокурую светлоглазую славянку. Жила она в Подмосковье, в посёлке Тучково недалеко от Можайска, и что символично - на улице Любвина. Кем был этот человек с такой удивительной фамилией, происходящей от магического слова “любовь”, я так тогда и не узнал. Хотя в интернете встречаются двое, не очень-то и известных, Любвиных: один - поэт, другой - священник. Но только потом я узнал, что улица была названа в честь красивейшей усадьбы Любвино на берегу Москвы реки близ Тучково.

Однако страстная любовь моя к Насте в коммунальной квартире на улице Любвина свершалась уже позже. Первая же наша любовная встреча произошла удивительной волшебной ночью на берегу Москвы-реки, что протекала поблизости. Мы быстро построили шалаш из еловых веток, развели костёр и поджарили на нём сардельки, которые захватили в общежитейском буфете. Не было в жизни закуски вкусней и желанней, чем эти сардельки под крепкий и душистый дагестанский портвейн. И, пожалуй, не было ночи, более сказочной, чем эта, проведённая в шалаше на берегу реки, ставшей моей самой любимой рекой в жизни. А на другом берегу любимой реки чернел мрачный лес, лес моих будущих горестей и разочарований.

Но я уже был женат в Тбилиси и даже имел ребёнка. Будучи догматиком, я посчитал, что семья - это святое, и мы с Настей нескоро, что-то через год, но расстались. И перешёл я в другое общежитие - рабочее с романтическим названием “Пожарка” и влюбился там “по уши” в жену моего друга Володи, Таню. Тоже белокурую, белотелую, светлоглазую славянку, родом из-под Тамбова. А потом Таня развелась с мужем, получила квартиру, и стал я жить у неё. И любовь наша, особенно в тёплое время года происходила на берегу Яузы, протекавшей поблизости. Там в Яузу впадала речка Чермянка, и на нашем берегу был Тенистый проезд, а на другом - Отрадное. И было нам с Таней на этом берегу тенисто, даже в сильную жару. А также отрадно, когда мы переплывали через Яузу в Отрадное и скрывались в яблоневом саду, как когда-то Адам и Ева в раю. Причём мы-то знали, что нам надлежало там делать и без вмешательства библейского змея-искусителя. Яуза же, как известно, несет воды, в которых отражалась наша любовь, опять-же в любимую Москву-реку.

И нет бы - оставить семью, жениться на Тане, заменив ей моего друга Володю. Но опять мой догматизм сыграл со мной злую шутку - я не только оставил любимую женщину, но и любимую Москву. Посчитав, что я незаменим для семьи (а у меня уже там стало двое детей) и для моей малой родины, я уехал в Тбилиси. Чтобы помочь не только семье, но и родной грузинской науке, ибо почти в студенческом возрасте я уже защитил в Москве кандидатскую диссертацию. Эту ошибку молодости я не могу простить себе до сих пор - уехав из Москвы, я потерял московскую прописку. А кто не знает, что это такое, не знает, что такое советская власть и её законы.

Тогда в народе по кухням ходила опасная шутка: в советской Конституции свято соблюдаются только три статьи - герб, флаг и гимн, а остальное к исполнению не обязательно. Такое, например, как свобода перемещения по стране. За “неправильное”, но реальное её толкование я уже в школе схлопотал тройку по предмету “Конституция СССР”, что лишило меня как золотой, так и серебряной медали. И, наверное, справедливо, так как я так и не понял этой статьи и будучи даже кандидатом наук. Никакого свободного перемещения в СССР не было, и, потеряв московскую прописку, я стал человеком второго сорта, лишившись возможности вернуться в Москву.

А без Москвы я уже жить не мог - я бредил ею, видел её и в своих снах и наяву. Увидев, например, птицу, я тут же думал, сумеет ли она долететь до Москвы. Не говоря уже о тех мыслях, которые приходили мне в голову, когда я видел поезд, самолёт, автомобиль, или другое транспортное средство. Москва стала моей навязчивой идеей, я буквально не смог физически существовать без неё.

Вскоре я уехал из Тбилиси, где меня бессовестно обманывали и эксплуатировали, поближе к Москве, куда ещё разрешали советские законы. В город Тольятти - автомобильную столицу страны, ибо я по научной специализации был автомобилистом. Хоть и не Москва, но, по крайней мере, Россия, родная мне по духу и менталитету. И, несмотря на то, что именно в Тольятти я тут же влюбился в самую белокурую (почти «платиновую»!) девушку в моей жизни, самую светловолосую красавицу Поволжья, я там долго не задержался. Семья опять оказалась главнее, и я вместе с ней переехал ещё поближе к Москве - в исконно российский город Курск.

Там мне создали все мыслимые и немыслимые условия для жизни и работы - дали кафедру в институте (это всего в тридцать-то лет!), большую квартиру рядом с работой, не мешали ездить каждую неделю в мою любимую Москву. Где я не только тут же защитил докторскую диссертацию, но и ещё больше, до патологии, влюбился в этот город и реку моей жизни - Москву-реку. И любовь моя продвигалась вместе с водами Москвы-реки вниз по её течению. С верховья реки из Тучкова любовь переместилась в Звенигород, где любимая девушка чуть не стала жертвой быстрого её течения. Затем в Кунцево-Мневники, где я чуть не женился на светленькой славянке, а затем опять на Яузу близ места её впадения в Москву-реку. Тут уж я уже не удержался и женился на самой молодой женщине в моей жизни - светлоглазой, белотелой блондинке Оле, как потом оказалось - крашеной. Она, как и я, тоже была влюблена в Москву, и мы бродили, бродили по любимому городу, чаще всего вокруг Кремля, до которого уже из нашего с женой дома было “рукой подать”. Но на сталинское окошко мы и не пытались глядеть по ночам, ибо вождя уже четверть века не было с нами. Зато в распахнутое настежь окно нашей квартиры по утрам отчётливо доносился гулкий звон кремлёвских курантов. А на берегу Яузы, на гранитной лестнице, спускавшейся к воде, Оля рисовала маслом на холсте мои портреты, никогда полностью не заканчивая их. Так они и висят сейчас у меня на стене недорисованными, и дорисовывать их Оля не собирается, так как уже почти двадцать лет живёт во Флориде. И как только при такой любви к Москве можно жить на чужбине? Но я отвлёкся от Москвы-реки.

Не знаю считать ли канал Москва-Волга частью Москвы-реки, но сердцем я чувствую, что это так. Иначе бы не было у меня любви опять же к белокурой белотелой и светлоглазой красавице на берегах этого канала у станции Левобережная. Это где на одном берегу был институт Культуры, а на другом - располагался, по крайней мере тогда, прекрасный открытый пивной бар, где мы с моей красавицей утащили по пивной кружке на память.

И уже самой нижней по течению Москвы-реки, моей водной любовью, была любовь, ну, конечно же, к белокурой и светлоглазой, бело-и пышнотелой красавице Елене, чуть старше меня по возрасту, и гораздо старше - по любовному опыту. Дать столько новых знаний о любви мне - профессору, доктору наук, заведующему кафедрой, любителю блондинок - может не каждая, но Елена это сделала! Жила она на берегу Нагатинского затона, и мы часто по вечерам и даже ночам бродили по набережной, любуясь на загадочные изгибы берегов. Ну и купались, загорая на пляжах в Коломенском, где, клянусь, вода была тогда чистой и прозрачной. Я часто переплывал на другой берег Москвы-реки, увёртываясь от барж и катеров, или подныривая под них. На берегу срывал на огородах огурцы, засовывая их себе в плавки, потом плыл обратно, а когда уже вылезал из воды, то плавки, конечно же, спадали под тяжестью овощей и под весёлый смех купальщиков. А огурцами мы с Еленой на пляже закусывали виски, который моя дама очень даже “уважала”.

Ну, как после всего этого не влюбиться до смерти в Москву и её главную реку? Вот я и сделал это, оставил добрый Курск, а в нём семью и ещё двух белотелых и светлоглазых блондинок, одна из которых, ещё студентка, была вылитой Мэрилин Монро. И женившись на Оле, стал “дважды москвичом Советского Союза”.

Не понимают люди, родившиеся в Москве, как им повезло в жизни, и даже иногда по глупости уезжают из этого волшебного города. Как и сделал это когда-то ваш покорный слуга, и затратил более десяти лет на восстановление “статуса кво”. Но что я пережил за эти годы, Пушкину, пожалуй, было бы понятно. Иначе не написал бы он эти строки, так близкие мне:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

И ещё Гиляровскому - дяде Гиляю - который писал: “Я - москвич! Сколь счастлив тот, кто может произнести это слово, вкладывая в него всего себя. Я - москвич!”

Боже, а какие сны о потере любимого города сняться мне даже сейчас! То я заключаю контракт с каким-то немосковским и даже зарубежным университетом и теперь обязан уехать туда. То выходит закон, обязывающий всех некоренных москвичей покинуть столицу. И я, понимая, что, по большому счёту, недостоин моей любимой столицы, где, как утверждают знатоки, бьётся пульс мира, не могу покинуть этот город, ибо нет мне жизни без него. И, просыпаясь от ужаса, я подскакиваю на метр от постели, потом аккуратно перелезаю через жену, отпиваю из чашки глоток недопитого вечером вина и выхожу на ночной балкон. Оттуда я вижу все, подсвеченные прожекторами, сталинские высотки и мою любимую Москву-реку, которая протекает теперь минутах в трёх ходу от моего дома. А главное - Кремль, его Спасскую башню с курантами, обращёнными прямо на мой балкон. В бинокль я наблюдаю за ходом стрелок курантов и поправляю под кремлёвское время свои часы. И буду так делать всегда, даже если куранты, не дай Бог, вдруг испортятся! Всё равно, кремлёвское, истинно московское время, будет для меня самым верным временем в моей жизни!

И теперь вы спросите меня, как люблю Москву? Отвечаю - как безнадёжно, до потери пульса влюблённый юноша, полюбивший знаменитую красавицу, вдруг, по непонятной прихоти обратившую внимание на него. Я представляю себе Москву, как белокурую, белотелую, с зеленовато-голубыми глазами стройную красавицу, раскинувшуюся в непринуждённой позе на русском народном лоскутном одеяле. Это одеяло так напоминает мне карту Москвы, по которой, извиваясь змеёй, протекает моя любимая река. Красавица лежит на спине, правую руку выбросив вверх, а левую подложив под голову. Левую ногу она вытянула, а правую согнула в колене, прижав её стопой к левой, вырисовав, таким образом, островок суши между протоками-ногами. Ресницы у красавицы длинны, но не накрашены, соломенно-жёлтого цвета. Взгляд светлых глаз - лукавый, заинтересованный, чуть снисходительный. Розовые губки раскрыты в сексуальной улыбке, обнажая жемчужные зовущие зубки. Стройное тело изогнуто, этакой сексуальной змейкой, ну совсем как Москва-река на карте города.

Вот так я и люблю Москву, как только может любить такую красавицу, боготворящий и жаждущий её, бедный, ни на что не надеющийся юноша. И ведь Москва так добра ко мне, она простила мне былую измену. Она дала мне всё, о чём я не мог даже мечтать - жильё, любимую работу, возможность творчества, любимых учеников и друзей, любимую (теперь уже одну!) женщину, возможность заниматься спортом и иметь хобби. Но я постоянно боюсь, что всё это - сон, что всё это мне только кажется, что это счастье - быть вместе с Москвой - может неожиданно оборваться.

И поэтому я придумал способ, как мне быть вместе с Москвой навечно. Когда прекратится моя физическая жизнь, то душа, конечно же, пойдёт туда, куда пошлёт Господь. Хотелось бы, конечно, чтоб поближе к Москве. Но чтобы и каждый атом моего тела, вернее того, что останется от него, навечно был бы вместе с Москвой - как городом, так и рекой, я хочу, чтобы прах мой (только после отлёта души от тела, разумеется!) был развеян над Москвой-рекой. Как угодно - в верховьях реки, в среднем течении - с Каменного моста, например, с лестницы на стадионе “Торпедо” возле моего дома. Или с прогулочного катера, где родные и друзья, выпивая и поминая меня, развеют по ложечке всё содержимое урны, а затем также бросят в воду и сам сосуд. Как угодно - лишь бы соли мои растворились в любимых водах, пропитали мной и реку и её берега, всю мою любимую Москву - святые для меня Воду и Землю! А теперь, в конце моего повествования, хочу снова обратиться к его заголовку и снять с него многоточие - пояснить, как, все-таки, я люблю Москву, причем тоже в стихотворной форме:

Москва, Москва,

Люблю тебя как муж

Красавицу - жену -

Ревниво, горячо и страстно!

Вот и все, что я хотел рассказать о своей любви к моей Москве!

Любите врагов своих…

Много лет назад, читая книги Нового Завета, я возмущался тем, что мы должны “любить врагов своих”. Я мысленно представлял себе моего бывшего начальника в тбилисском академическом институте Геракла Маникашвили, буквально истязавшего меня морально со всем кавказским садизмом, на который был способен. В то время я в своих снах и виденьях то расстреливал его из дробовика, то давил гусеничным трактором на грязной грунтовой дороге, то прижигал его, связанного веревкой, электропаяльником. И я должен был, согласно Новому Завету, любить его!

Но прошли годы, десятки лет, я, вроде, поумнел и научился спокойно анализировать факты. И я, представьте себе, возлюбил моего бывшего злейшего врага и сейчас испытываю к нему чувства любви и глубокой благодарности! Мне начало казаться, что он был моим тайным добрым ангелом, желавшим спасти меня, обеспечить мне счастливую жизнь, но не могущим показать это открыто, чтобы не нарушить высшего Замысла. Так, предполагают, что Иуда Искариот предал Христа лишь для того, чтобы Он побыстрее вознесся к Отцу Своему и получил возможность спасти человечество. Да и Иисус сам просил Иуду делать своё дело “побыстрее”. И при этом Иуда прекрасно понимал, что его самого ждет за его поступок!

И я стал задумываться, вспоминать всех, кого считал своими врагами, анализировать их поступки и влияние этих поступков на мою жизнь. Не сиюминутное, временное, а “долгоиграющее” влияние, казалось бы, враждебных поступков тех, кого я считал врагами, на всю мою последующую жизнь. И стало доходить до меня, что в большинстве случаев эти поступки приносили мне лишь пользу, только сдвинутую вперед по времени! И здесь я попытаюсь изложить результаты моих раздумий и анализа. При этом, чтобы не возникло подозрений о фальсификации излагаемых фактов из моей жизни, я буду опираться лишь на те, которые описаны в ранее изданных моих книгах, когда я ещё не задумывался о парадоксальной роли врагов. Я полагаю, что подобных примеров найдется достаточно и у читателей, могущих по-новому взглянуть на роль врагов в их жизни.

Изложу всё в хронологической последовательности, причем со ссылками на выдержки из вышеупомянутых книг и на основе этого фактографического материала постараюсь подтвердить библейские рекомендации о любви к врагам своим.

Начну с истории, приключившейся со мной ещё в дошкольном детстве, но игравшей исключительную роль во всей моей последующей жизни. Цитирую по моей книге “Русский Декамерон, или о событиях загадочных и невероятных” , М., Глобулус, 2006, с. 58-60.

“Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! “Ерунда, - решила мама, - значит, научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!”

И тут я на себе узнал, что такое “детская ксенофобия”, да еще кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит - немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит - кабинок там, естественно, не было, а в “азиатские” я заходить стыдился. Попробовали толкнуть меня - адекватного ответа не было, драться мне было мамой запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели - я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет - путь заказан. Я стал избегать жидких блюд - супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решетчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей - единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.

Постепенно злоба детей к чужаку все нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить по щекам, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь темных глаз, темных волос и лиц. Хотя, по справедливости говоря, это в общем случае необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребенку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу - маме слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!

Дети заметили эту мою странность и решили, что я - девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.

- Гого, Гого! (”девочка, девочка”) - звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Еще бы - бороды и усов у меня еще не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я - девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду, и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.

Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решетчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошел крупный светловолосый парень и спросил: “Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?” Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться…

- Погоди немного, - сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошел ко мне, взял за руку и повел по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.

- Я - Коля, вы меня знаете. Это, - он указал на меня, - мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно или сказать по-грузински?

Дети закивали, как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищен речью Коли, но понял, что завтра мне придет конец и устроит его целая группа злых, как хорьков, детей.

Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:

- Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!

Но мама назвала все это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение стало безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую реальность, я стал видеть все как-то со стороны. Вот идет женщина и ведет за руку сутулого печального ребенка - это меня. Солнце перестало ярко светить, все стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, это время может тут же закончиться, нужно спешить.

И я твердо сказал про себя совершенно чужими словами: “Этот вертеп должен сегодня сгореть!”

Тут опять засияло солнце, я оказался на своем месте - за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вел себя спокойно и тихо улыбался.

Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а только улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: “Сгорел!”

Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие бревна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая металлическая лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по углям.

- Сгорел, - повторила мама, - что же теперь делать?

- Сгорел вертеп проклятый! - чужим голосом, улыбаясь,

вымолвил я. Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.

- Откуда ты такие слова знаешь: “вертеп”? Что это такое, где ты слышал это слово?

Мама забежала во двор и о чем-то поговорила с бродившими там людьми, видимо, работниками детского сада.

- Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!

Так я и прокантовался дома до самой школы, куда меня поспешили отдать еще в шесть лет”.

Когда я писал эту книгу, роль моих врагов - злобных кавказских детишек - в приобретении мной, хоть и опасного, но порой крайне нужного в жизни уменья - устранять опасности проклятьем, чётко осознана не была. Только потом, когда враги уж очень часто и недвусмысленно помогали (да, да - именно помогали!) мне в жизни, я осознал их положительную роль.

Что же касается этой моей благоприобретенной ещё в детском саду способности, то уже потом, будучи взрослым человеком, я волей-неволей использовал её, не понимая сути её действия. Тогда я написал об этой способности, которая уже начала пугать меня нередкими летальными исходами среди проклинаемых, в газету “Аргументы и факты”, а газета направила свой запрос известному экстрасенсу Гончарову, который ответил на него в газете “АиФ - Есть идея!” № 3-4, 1997 г, объяснив эту способность действиями ангела-хранителя. Привожу этот ответ:

“Ангел-хранитель у каждого свой. На протяжении всей жизни он оберегает нас и наказывает наших врагов. Это процесс отнюдь не эмоционального свойства: ты - хороший, а другой - плохой, а объективного, так как речь идет о том, насколько ты заслуживаешь этой защиты и тем более возмездия…

Есть предположение, что ангел-хранитель - это мыслящая субстанция, которая интегрирована в нашу ауру. Организм наш - живое существо, и вокруг нас есть нечто, что нас охраняет, но охраняет осмысленно. Чем нравственнее и добрее человек - тем сильнее и надежнее защита, тем страшнее возмездие за причиненный ему вред.

Если зло посылается целенаправленно и немотивированно, то сила ответного удара возрастает тысячекратно - отсюда и количество “жертв” профессора Гулиа. Все, описанное профессором, происходило в момент наивысшего напряжения нервной системы и когда достигало пика - наступал мощный гипнотический “удар” по врагу. Так как негатив, бумерангом отосланный злоумышленнику, во много раз увеличивался, то соответствующим образом на это реагировала биоэнергетика - наступали сумеречное состояние, слабость, головокружение. Человек на время “обесточивался”.

Сам профессор Гулиа не является при этом генератором зла и не может принести вреда людям по собственному желанию, но он обладает мощной защитой того, кого мы называем ангелом-хранителем”.

Вот какую полезную и уникальную способность “подарили” мне своими злодеяниями милые кавказские детки!

После детсада шла школа, и здесь уже повзрослевшие “детки” (разумеется, не те, которые вредили мне в детсаде, а новые!) стали мучить и донимать меня. Оскорбления и обиды, наносимые мне, были невыносимы. Тараканов и червей в супе, разумеется, уже не было, а были удары, пощечины, плевки в лицо, даже отправление своих нужд мне в портфель. Злило их то, что я был “культурным” - не ругался матом и не дрался, так как дал маме честное слово не делать этого. Кроме того, я не знал “местных” языков, а разговаривал исключительно на интеллигентном русском, что дало повод называть меня “русапетом” - этакой издевательской кличкой для русских в Закавказье.

Осознавая неизбежность грядущей решительной схватки с одноклассниками, я стал заниматься силовым спортом - штангой, и скоро достиг неплохих для моего возраста результатов. Я уже легко мог справиться с каждым из моих обидчиков, но от драки меня сдерживало злосчастное честное слово. А тут я неожиданно безответно влюбился в девочку-соседку Фаину, и это тут же стало известно в классе. И тут произошел конфликт, в корне изменивший мой печальный статус в классе.

Далее цитирую по моей книге “Друзья-дороже!”, М., Глобулус, 2006, с.48-50. Напоминаю, что в год издания книги я и не задумывался о положительной роли врагов, и это относится и к последующим цитатам из моих книг.

“Учился у нас в классе один, не побоюсь этого слова, омерзительный тип, второгодник и двоечник, некто Гришик Геворкян. Маленький, сутулый, со стариковским землистым лицом и гадкими злыми глазами, он был “грозой” класса. Поговаривали, что он вор и носит с собой нож, поэтому с ним не связывались. Он мог любого, а тем более меня, без причины задеть, обругать и ударить.

Как-то сразу после занятий в коридоре подошел ко мне этот “карла злобный” Гришик Геворкян и, бессовестно глядя на меня своими мерзкими глазами, неожиданно сказал:

- Я твою Фаину трахал!

Несколько секунд я был в шоке. Я никак не мог даже представить себе имя “Фаина” - имя моей Лауры, моей Беатриче, моей Манон, наконец, в мерзких черных губах этого урода. А смысл того, что он сказал, был просто вне моих сдерживающих возможностей. И я решился на революцию, пересмотр всех моих взаимоотношений в классе.

Я уперся спиной о стену и, поджав ногу, нанес сильнейший удар обидчику в живот. Геворкян отлетел и шмякнулся о противоположную стену коридора, осев на пол. Я схватил его за ворот и волоком затащил в класс, в котором еще находились ребята. Девочки с визгом выбежали в коридор, а мальчики окружили меня с моей ношей. Я спокойно поглядел на всех и внушительно спросил, указывая на Гришика:

- Видите это вонючее собачье дерьмо?

“Народ” согласно закивал: “Видим, дескать!”

- Вот так будет впредь с каждым, кто чем-нибудь затронет меня! Я все эти годы хотел с вами обходиться по-культурному, но вы не достойны этого. Слышите вы, ослиные “хвостики”? (я сказал это по-армянски - “эшипоч”). Ты, слышишь, Гарибян, сука позорная? - и я отвесил затрещину Гарибяну, который часто без всякой причины давал мне таковые. Щека его покраснела, но он стоял, не пытаясь даже отойти.

- А ты Саркисян, дрочмейстер вонючий, помнишь, как ты онанировал мне в портфель? - удар коленом в пах, и мерзкий “дрочмейстер”, корчась, прилег рядом с Геворкяном.

- Все слышали, что мне надоело вас терпеть! - я перешел на крик. - Не понравится мне что-нибудь - убью! - и я пнул ногой тело Гришика Геворкяна, которое начало было шевелиться. Шальная мысль пришла мне в голову.

- И называть меня впредь будете только “батоно Нури” (господин Нури), как принято в Грузии. Мы в Грузии живем, вы понимаете это, дерьма собачьи?

Несколько человек из присутствующих согласно закивали - это были грузины по национальности. Неожиданно для себя я избрал правильную тактику: будучи в душе русским шовинистом, но, живя в Грузии и имея грузинскую фамилию, я взял на вооружение неслабый грузинский национализм. К слову, скажу, что “грузин” - это название собирательное. Грузинская нация состоит из огромного числа мелких народностей, нередко имеющих свой язык - сванов, мегрелов, гурийцев, рачинцев, лечхумцев, месхов, кахетинцев, карталинцев, мохевов, хевсуров, аджарцев… не надоело? Я мог бы перечислять еще. Только немногочисленные карталинцы могут считать себя этнически “чистыми” грузинами. А вот, например, многочисленные умные, а где-то и страшные, мегрелы иногда не причисляют себя к грузинам. У них свой язык. Как, собственно, и абхазы. Но в те годы, о которых я рассказываю, все эти народности назывались обобщенно - грузины.

- А кто не будет меня так называть - поплатится! - и с этими словами я вышел, спокойно пройдя сквозь раздвинувшийся круг.

На следующий день, придя в школу, я невозмутимо сел на свое место. До начала урока оставалось минут пять. Сосед мой по парте - Вазакашвили, по прозвищу Бидза (Дядя), никогда не обижал меня, даже защищал от назойливых приставаний одноклассников. “Дядей” его назвали потому, что он несколько раз оставался на второй год и был значительно старше других ребят. Я давал ему списывать, а он защищал меня - получался своеобразный “симбиоз”.

- Привет, Бидза! - нарочито громко поздоровался я с ним.

- Салами, батоно Нури! - вытаращив глаза, выученно отвечал он на приветствие.

Я встал со своей парты и начал обходить ряды, здороваясь со всеми мальчиками. Отвечали мне кто как. Кто называл меня Нурбей, кто Курдгел (”Кролик” по-грузински - это была моя кличка, по-видимому, из-за моей былой беззащитности), а кто, как положено, - “батоно Нури”. Последним я кивал, а первым спокойно сообщал: “Запомню!”

Девочки испуганно смотрели на меня, не понимая, что происходит.

Напоследок я подошел к Геворкяну:

- Привет, Эшипоч! - громко поздоровался я с ним.

Серое лицо Геворкяна передернулось. Очень уж было обидно получить “ослиного члена” перед всем классом. И от кого - от вчерашнего робкого Курдгела! Но Гришик опустил глаза и ответил:

- Здравствуй, батоно Нури!

На перемене я поочередно отзывал в сторону того, кому говорил “запомню”, и, вывернув ему руку либо схватив за горло, спрашивал:

- Ну, как меня зовут?

Если получал нужный ответ, то отпускал его, а тем, кто отказывался называть меня господином, я быстрым движением шлепал левой рукой по лбу, приговаривая:

- Теперь твой номер - шестьсот три!

“Шлепнутые” шарахались от меня, смотрели как на чокнутого. Иногда даже пытались кинуться на меня. Но я все предвидел и применял к ним один из трех разученных мной приемов самбо.

Левую ногу я ставил сбоку от правой ноги противника и сильно бил правой рукой по его левой щеке. Ударенный тут же падал вправо. Если ноги у противника были расставлены, я протягивал в его сторону свою левую руку, как бы пытаясь толкнуть его. Противник инстинктивно захватывал мою руку за запястье. Я только этого и ждал - прием, и противник с криком приседал, продолжая сидеть и кричать, пока я не отпускал его со словами:

- Запомни, теперь твой номер - шестьсот три!

На следующий день, придя в школу, я прямо в вестибюле увидел группу ребят из моего класса, большинство из которых были с родителями. Они о чем-то громко и возмущенно говорили с директором школы по фамилии Квилитая. Ребята стояли в надвинутых на лоб кепках. Директор Квилитая, по национальности мегрел, был человеком буйного нрава и очень крикливым. Про него даже сочинили стишок:

Наш директор Квилитая,

С кабинета вылетая,

На всех накричая,

И обратно забегая!

Увидев меня, толпа подняла страшный гомон, родители указывали на меня пальцем директору:

- Вот он, это он!

Директор сделал такие страшные глаза, что будь поблизости зеркало, он сам бы их перепугался. По-русски директор говорил плохо, но зато громко.

- Гулиа, заходи ко мне в кабинет! А твоей маме я уже позвонил на работу! Сейчас ты получишь все, чего заслуживаешь! - и он затолкал меня в свой кабинет, который находился тут же, на первом этаже у вестибюля. - Чорохчян, заходи ты тоже, - позвал он одного из ребят с нахлобученной шапкой.

Директор сел в свое кресло, а я и Чорохчян стояли напротив него. Чорохчян снял кепку, и я увидел на его лбу большие цифры “603″. Цифры были похожи на родимые пятна - такие же темно-коричневые и неровные.

- Что такое “603″? - завопил директор, дико вращая глазами.

- Трехзначное число! - невозмутимо ответил я.

Директор подскочил аж до потолка.

- Чорохчян, пошел отсюда! - приказал он и, когда тот вышел, стал вопить действительно не своим голосом. - Ты меня за кого считаешь, по-твоему, я не знаю, что число “603″ читается как слово “боз”, что по-армянски значит “Сука, проститутка”?

- Сулико Ефремович (так звали нашего директора), а почему я должен знать по-армянски? Я - мегрел! - с гордостью произнес я, - и армянского знать не обязан!

Квилитая знал, что фамилия у меня мегрельская, часто мегрелы, долго живущие в Абхазии, начинают считать себя абхазами. Фамилия Гулиа очень часто встречается в Мегрелии (Западная Грузия). Директор сам, по-видимому, недолюбливал армян и сейчас сидел, все еще тараща глаза и недоумевая, ругать меня или хвалить.

- Почему ты требовал, чтобы тебя называли батоно Нури? - спросил он сначала тихо, а потом опять переходя на крик. - Господ у нас с 17-го года нет!

- Прежде всего, Сулико Ефремович, “батоно” - это общепринятое обращение у нас, грузин, а мы живем все-таки пока в Грузии. А, кроме того, мое имя в переводе с турецкого означает “Господин Нур”; “бей” - это то же самое, что “батоно” по-грузински - “господин”. Я и хотел, чтобы они называли меня моим же именем, но на грузинский манер, - я смотрел на директора честными, наивными глазами.

- Чем ты писал цифры у них на лбу? - уже спокойно и даже с интересом спросил он.

- Да не писал я ничего, весь класс свидетель. Я шлепал их по лбу и называл цифру. А потом она уже сама появлялась у них на лбу. Я читал, что это может быть из-за внушения. Вот у Бехтерева…

- Тави даманебе (”не морочь мне голову”) со своим Бехтеревым, что я их родителям должен говорить?

- Правду, только правду, - поспешно ответил я, - что это бывает от внушения, просто у меня большие способности к внушению!

- Я это и сам вижу! - почти весело сказал директор и добавил: - иди на урок и больше никому ничего не внушай!

Я вышел, а директор пригласил к себе столпившихся у дверей родителей. Думаю, что про Бехтерева они вспоминали не единожды…

А в действительности мне помогла химия. Купив в аптеке несколько ляписных карандашей - средства для прижигания бородавок, я их растолок и приготовил крепкий раствор. Этим-то раствором я незаметно смазывал печать - резиновую пластинку с наклеенными на нее матерчатыми цифрами. И прихлопывал моих оппонентов по лбу этой печатью. Ляпис “проявлялся” через несколько часов, вероятнее всего ночью; держались эти цифры, или вернее буквы, недели две. Так что времени на то, чтобы выяснить свою принадлежность, у носителей этих знаков было предостаточно!”

Спасибо врагам, оскорблявшим и бившим меня в школе, теперь-то я знал, как благодарить их! И надеюсь, что мои благодарности пойдут им на пользу и они, в свою очередь, будут признательны мне!

Не могу забыть мою прекрасную тбилисскую школу, столь многому научившую меня! Разумеется, кроме физики, математики, химии и прочих наук. Враждебное отношение учеников в классе научило меня самообороне, а учителей (не всех, разумеется, а некоторых!), слепо не верить руководству (школьному, конечно, только школьному!), а надеяться только на глобальную справедливость. Привожу пример, цитируя снова из книги “Друзья - дороже!”:

“Забегая вперед, скажу, что, несмотря на “круглые” пятерки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебряной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет “Конституция СССР”, вот по нему-то мне и влепили тройку. И главное, кто влепил - пожилой уважаемый преподаватель истории Александр Ильич Шуандер (не путать со Швондером, именно Шуандер!), хотя обычно он вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему самому нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).

Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлеб рассказывал весь урок. Например, про царя “Деметре-самопожертвователя”, который несколько лет затратил на поездку в Орду только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришел на место казни сам, разделся и лег рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех!

Но не вспомнил всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в 11 классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришел к нему пересдавать тройку. Коварный “наймит” школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что, согласно Конституции, гражданин СССР имеет право перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.

- Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?

Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить - правду или “как надо”.

- Вот ты и не владеешь вопросом! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули по нашей Конституции имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными глазами. Хорошо еще, что двойку не поставил!

Но нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский политехнический институт, то попал, как это и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили (в переводе на русский - “Тезкин”). Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.

- Что, ты в чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятерки, пятерки, и только по Конституции - тройка!

В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.

- Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать и любить нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове “нашу” и поставил галочку около моей фамилии в списке.

Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить золотые медалисты из моего же класса, во всем согласные с Конституцией СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работающая даже на Кавказе!”

И я не упустил случая высказать всё, что думал о своей школе. Цитирую по той же книге:

“Наступил выпускной вечер. Это был не бал, что теперь вошло в традицию, а ужин с обильной выпивкой, больше для учителей, чем для учеников. Активисты-родители собрали с нас деньги и устроили ужин специально для нашего класса в доме, принадлежащем вместе с садом одному из родителей наших одноклассников. Большой стол был поставлен в саду под виноградником, на котором закрепили электролампочки.

Бочка с вином стояла в сарае, и вино носили на стол, набирая его в кувшины - “чури”. Пригласили учителей, которые вели у нас занятия последние годы, конечно же, классного руководителя, активистов-родителей и одного из завучей, который оказался уже достаточно пьян.

Первый тост предоставили завучу Баграту Сократовичу как начальнику. Завуч был огромен, толст, со зверским выражением лица, и прозвище ему было - Геринг. Глаза его постоянно были налиты кровью, особенно когда выпьет, то есть и сейчас. Он поднялся, чуть не опрокинув стол, и медленно, значительным голосом произнес тост, но совсем не тот, что от него ждали:

- Сегодня вы получили эту грязную бумажку, - сказал он с таким презрительным выражением лица, что в мимике ему бы позавидовал сам Станиславский, - но не думайте, что вы с этой бумажкой умнее, чем были без нее. Какими дураками вы были, такими и останетесь! За исключением, может, трех-четырех, - исправился завуч, поняв, что перегнул палку. - Главное, как вы себя покажете в жизни, чего добьетесь. И не надейтесь, что эта грязная бумажка (он, видимо, имел в виду аттестат) вам поможет стать достойными людьми!

И Геринг, испив огромный бокал, грузно сел на свой табурет. За столом установилась гробовая тишина. Только классный руководитель, учительница английского языка Эсфирь Давыдовна, робко высказала мнение, что уважаемого батоно Баграта надо понимать иносказательно, что он хотел сказать совсем другое…

Тут я почувствовал, что наступило время моего высказывания о школе, больше я этого не сумею сделать публично при всех действующих лицах. Я поднялся с бокалом и громким, авторитетным голосом (”батоно”, все-таки!) произнес:

- Я уже не ученик, и от уважаемых учителей и завуча больше не завишу. И поэтому не сочтите за лесть то, что я скажу!

Разволновавшиеся было учителя успокоились, услышав слова о лести. “Не дождетесь!” - подумал про себя я.

- Я считаю, что уважаемый Баграт Сократович, как всегда, прав. Недаром он поставлен начальником и лучше других знает и людей, и учебный процесс. - Геринг поважнел так, что стал похож на потолстевшего Гитлера. - Я расскажу про мою грязную бумажку, то есть аттестат. У меня все пятерки, кроме тройки по Конституции СССР.

Шуандер опустил глаза, утопив свой взгляд в вине.

- Может ли такой ученик иметь почти все пятерки, справедливо ли это? Как можно, не зная Конституции СССР, даже не сумев ее пересдать в одиннадцатом классе, получить пятерки по всем остальным предметам? Это аполитично, тем более все знали, что мои предки были графами - эксплуататорами народа! Я считаю, что аттестат мой - это несправедливая грязная бумажка. Но, как пожелал наш батоно Баграт, я постараюсь и с ней стать достойным человеком. Спасибо ему за теплые напутственные слова! - и я, стоя, выпил свой бокал.

Нектаром показалось мне это кислое вино “Саперави”: я сумел высказать то, что я думаю о своих наставниках. Могу считать себя отмщенным, как граф (надо же - и он граф, хотя и “липовый”!) Монте-Кристо”

Приведенный выше пример показывает, что враждебные поступки, долженствующие приносить вред, иногда сама судьба направляет на пользу. Меняется менталитет, иногда власть, и всё становится с головы на ноги или наоборот. Бывших императоров расстреливают, а арестанты становятся правителями. Поэтому нет и не может быть абсолютных врагов или друзей, как в личной, так и в деловой жизни. Есть только вечный вершитель судеб - Он один, который не может быть союзником или врагом, Он - это высшая истина и справедливость. Если тебе не везет - подумай, может в чем-то не так поступаешь в жизни!

А вот и человек, которого я считал своим главным врагом в жизни - Геракл Маникашвили, мой бывший начальник, о котором я уже “тепло” высказывался в самом начале моего рассказа, и которого я сейчас боготворю, как моего главного благодетеля. Опять же, привожу цитату из той же книги, с того места, где Геракл, у которого в отделе работала моя первая жена Лиля, приехал с ней на защиту моей диссертации в Москву и они вместе уговорили меня переехать жить и работать снова в Тбилиси. Наобещал мне Геракл, простите, золотые горы, и вот я уже в Тбилиси в кабинете Геракла:

“Геракл Маникашвили встретил нас очень приветливо. Лилю послал исполнять свои обязанности младшего научного сотрудника, а меня усадил за стол напротив себя. Предстояло оформление на работу, и я ожидал от Геракла “вводную” - как не продешевить при переговорах с руководством. Все-таки специалист из Москвы с защищенной диссертацией!

Но Геракл начал “гнуть” совсем другую линию.

- Вот ты, блестящий московский специалист, приехал на работу, как тебе кажется, в провинцию. Ты ожидаешь, что тебя осыпят благами - ну, дадут большую зарплату и так далее. Но здесь Кавказ, - и Геракл придвинулся к моему уху, - территория большой кавказской черной зависти! Ты отличаешь белую зависть от черной? Белая зависть - это когда тебе хорошо, а я стремлюсь, чтобы и мне было не хуже. А наша, кавказская, черная зависть - это если тебе хорошо, то я сделаю все возможное, даже в ущерб себе, но чтобы тебе стало как можно хуже! Вот где мы живем! - патетически завершил свой монолог Геракл.

Что-то совсем непохоже на те прелести, которые Геракл рисовал мне в Москве, когда уговаривал приехать сюда. И я впервые, с болью в сердце, пожалел, что выписался из Москвы. Ведь можно было не выписываться, а устроиться сюда на работу временно, как когда-то в Москву. А коли выписался, то “кранты” - обратно не пропишут - нет оснований! Кто не знает, что такое московская прописка в то время, тот не знает ничего про нашу великую Родину - СССР!

- Как же мне поступать? - с интересом спросил я Геракла.

- Молодец, ты просто молодец, что спрашиваешь меня об этом! Ты мог просто вообразить себя этаким заезжим витязем (Геракла потянуло на эпос!) и сказать руководству: “Дайте мне все по максимуму - иначе я не буду у вас работать!” И они оттолкнут тебя, - Геракл, легонько толкнув меня в грудь растопыренными коротенькими, но толстыми пальцами, показал, как “они” будут делать это, - и всем скажут: “Не имейте дела с этим гордым чужаком - он не отдавать приехал на родину, а забирать от нее!” Все отвернутся от тебя - ты останешься один, и даже я - твой друг, не смогу помочь тебе. Ведь Тбилиси - очень маленький город, здесь все уважаемые люди знакомы и доверяют друг другу! А московскую прописку ты уже потерял - назад тебе пути нет! - будто прочел мои мысли Геракл.

У меня внутри все похолодело - я понял, как стратегически я “лажанулся”, а извечный русский вопрос: “Что делать?” пока не давал вразумительного ответа. Зато другой, не менее русский вопрос: “Кто виноват?” предполагал четкий и однозначный ответ: “Виноват только я - чудак на букву “М”!”

- Конечно, у тебя есть родовая вотчина - Абхазия, где, как ты думаешь, тебя всюду возьмут, и квартиру дадут, и деньги большие. Но помни, что если Тбилиси - провинция, то Сухуми - провинция в квадрате, и законы там еще более жестокие, чем здесь. Встретить и напоить тебя там могут, но места своего и денег своих никто тебе не отдаст! Да и нужно ли будет тебе это место - главного инженера чаеразвесочной фабрики, например? Академий наук и институтов механики там нет и не будет никогда!

Геракл продолжал забивать мне баки и дальше, он вошел в раж, на углах его красных мясистых губ появилась пенистая слюна. Но я уже не слушал его, а, призвав все свое хладнокровие, констатировал: проигрывать тоже надо уметь! Собрав все мысли и волю в кулак, я решил получить из создавшейся ситуации все, что можно, по-максимуму, а потом уж “рвать когти” назад - в Россию! В Москву, конечно, уже не получится, но главное - в Россию, в любую точку этой любимой и доброй страны, которую я так глупо потерял!

Наш разговор с Гераклом кончился тем, что я написал заявление с просьбой принять меня на работу в отдел «Мобильные машины» (интересно, что пожилые машинистки почти всегда печатали «Могильные машины», а молоденькие – «Любильные машины», видно, интуиция подсказывала им истину!), на должность младшего научного сотрудника. Геракл завизировал заявление, и я пошел к руководству оформляться.

Директор института - “малахольный” Самсончик Блиадзе - “бюллетенил”, и я зашел к его заместителю по научной работе Авелю Габашвили. Замдиректора с библейским именем и княжеской фамилией был похож на недовольного и невыспавшегося льва. Когда я зашел к нему в кабинет, он приподнял гривастую голову от стола и вопросительно-грозно посмотрел на меня. Я представился ему и подал заявление. Авель закивал головой и пригласил меня присесть.

- Так ты и есть тот московский “гений”, о котором здесь все болтают?

Без ложной скромности я кивнул головой.

- Я бы этого не сказал, - снова становясь похожим на недовольного льва, процедил Авель. - Оставить Москву, хороший институт, потерять прописку и поступить на работу к этому идиоту Маникашвили? Это о хорошем уме не свидетельствует, скорее, об его отсутствии!

“Где ты был раньше, Авель?” - хотелось возопить мне, но я только согласно закивал головой.

- К этому трепачу, сплетнику, пьянице, шантажисту, доносчику и дебилу, страдающему манией величия? - продолжил перечислять Авель достоинства Геракла. - Ну, это должно повезти, чтобы так опростоволоситься…

- А зачем вы такого на работу взяли? - осмелев, спросил я, в свою очередь, Авеля.

Он улыбнулся страдальческой улыбкой и, немного помедлив, ответил:

- Ты все равно всё сам узнаешь, но так и быть, я скажу. Мать этого дебила одно время занимала огромную, - и Авель поднял указательный палец высоко вверх, - должность. Не здесь, а у вас - в Москве. Вот она и обеспечила квартирами всех, кого надо, - Авель снова поднял палец кверху, только немного пониже, - здесь в Тбилиси,-  и сделали они ему диссертацию, и приняли на работу начальником отдела… Нас не спросили!

- А Тициан… - хотел было вставить я слово, зная, что Геракла устроил сюда на работу именно “великий” Тициан Трили вице-президент грузинской Академии Наук, но Авель перебил меня, рыча, как вконец рассерженный лев.

- Что “Тициан, Тициан”? Ты думаешь,Тициан - святой? Или он всегда был тем Тицианом, что сейчас? Ты полагаешь, на такую, как у него, должность из Тбилиси назначают? И это возможно без помощи из Москвы?

Авель нахмурился и доверительно прошептал:

- Ты только пока не болтай, а через недельку тебе всё расскажут, только другие люди. Тогда болтай, сколько влезет! Мы, грузины, добро помним, только всему есть предел!

И замдиректора, не меняя выражения лица, подмигнул мне:

- Гаиге? (”Понял?”) - по-грузински спросил он меня.

- Диах, батоно Авел! (”Да, господин Авель!”) - на высокопарном грузинском ответил я ему, чем тот, безусловно, был доволен.

Авель подписал мне заявление.

Положили мне как младшему научному сотруднику без ученой степени (для получения ее требовалось еще утверждение ВАК - Высшей аттестационной комиссии, от которой я еще хлебну горя!) 98 рублей, столько же, сколько получала Лиля.

Чтобы подчеркнуть смехотворность этой суммы приведу популярную тогда блатную песенку:

Получил получку я -

Топай, топай,

Девяносто два рубля -

Кверху попой!

Девяносто - на пропой -

Топай, топай,

Два жене принес домой -

Кверху попой!

И так далее…

Если учесть, что со времени написания этой песенки до моего оформления инфляция съела минимум треть суммы, и то, что выражение “попой” в песенке было представлено более жестким синонимом, можно понять, что сумма в 98 рублей была смешной. Килограмм мяса в Тбилиси на рынке стоил 10 рублей (в магазинах его просто не было), мужской костюм - 300-500 рублей. Это уже в магазинах, а на заказ - много дороже. Жизнь в Тбилиси была не менее, чем вдвое, дороже московской. Только разве чачу и местные фрукты-овощи можно было купить дешевле.

Таким образом, наша семья из шести человек с доходом 98 рублей (я) + 98 рублей (Лиля) + 105 рублей (мама) + 36 рублей (пенсия бабушки) была обречена на голод. Мы спасались, продавая то, что осталось после войны и голода, с ней связанного. Ковры, гобелены, паласы, ценные книги, уцелевший антиквариат - вот наши кормильцы. Помню, маме как-то удалось продать фарфоровый барельеф Рихарда Вагнера, изготовленный еще при жизни композитора, за 150 рублей, и мы были просто счастливы. Потом, консультируясь у специалиста, я узнал, что стоимость этой вещи была на порядок больше.

Жить дома стало совсем невмоготу - ко всему имеющемуся добавилась неизлечимая болезнь бабушки. А к тому же еще долго болела, а потом и умерла наша безногая соседка Вера Николаевна. Мама нашла где-то закон, что если освобождается комната в коммуналке и у проживающей там семьи есть право на улучшение жилищных условий (простите за эти мерзкие совдеповские термины!), то комната достается этой семье. Это подтвердил и адвокат, с которым мы посоветовались.

А вскоре к нам пришел в гости “гонец” из райисполкома - за взяткой. Он без обиняков заявил нам, что если мы заплатим ему тысячу рублей (всего-то тысячу - заработок заезжей проститутки за неделю, или мой за год!), то комната достанется нам. А если нет, то тогда вселят жильцов. Таких денег у нас, при всем желании, не было, и мы ответили отказом. “Гонец”, паскудно улыбнувшись, ушел.

Мы, не теряя времени, подали в суд. Взяли адвоката, который гарантировал выигрыш, то есть присуждение спорной комнаты нам.

- Вас шесть человек, в том числе двое маленьких детей, один кандидат наук и еще лежачий больной, инвалид первой группы - это дело решится автоматически!

Но “народный” суд отклонил наш иск. Мы подали кассацию в Верховный Суд Грузии. И Верховный Суд признал нашу безусловную правоту. Судья сказал даже, что ему непонятно, почему районный суд отклонил иск - только один кандидат наук, по законам тех лет, имел право даже на неоплачиваемую дополнительную площадь в 20 квадратных метров.

- Поздравляем вас! - сказал мне судья, - приходите завтра утром за решением суда.

Вечером мы “отметили” наш выигрыш, а утром я пошел за решением. Но ни судья, ни делопроизводители не захотели даже видеть меня. Наконец, ко мне вышел прокурор, который был вчера на суде.

- Молодой человек, я вам сочувствую, но ничего не выходит! На суде был представитель исполкома, а сегодня утром позвонили из райкома партии и сказали судье, чтобы он их квартирами не распоряжался. Если не хочет положить партбилет! Вот почему он к вам и не вышел - ему нечего сказать! Все утро он матюгался после этого звонка. Такие уж у нас права! - развел руками прокурор.

Я вышел из суда в мерзейшем настроении. Пришел домой и сообщил новость.

- Спасибо партии за это! - съязвил я маме, и она в первый раз мне ничего не ответила.

А весной 1967 года меня должны были избирать по конкурсу на старшего научного сотрудника, а я был оформлен лишь “по приказу”. Я не придавал этому избранию никакого значения, полагая, что оно пройдет автоматически. Но нет - в отдел после Ученого совета пришел Геракл и сообщил мне, что моя кандидатура не прошла.

- Что это означает? - поинтересовался я.

- А то, что пока ты остаешься работать по приказу, но в любое время тебя могут приказом же уволить. А если бы избрали по конкурсу, то пять лет тебя тронуть не могли бы”.

И я горячо благодарю судьбу, которая отнеслась так благосклонно ко мне, что устроила все тридцать три несчастья именно в Тбилиси: “прокатили” с квартирой, не избрали по конкурсу и все прочее. Казалось, судьба сама выталкивала меня - уезжай, уезжай, тебе здесь не место! А я еще чего-то раздумывал!

“Но решающий шаг в моем “изгнании” из Тбилиси сделал сам академик Трили. К лету 1967 года я завершил-таки написание моей докторской диссертации. Под видом отчета я оформил ее отпечатку на машинке, изготовление фотографий и переплет за счет института. Получилось около 600 страниц - это был перебор, но в любой момент можно было “лишние” страницы перевести в приложение.

Печатных трудов в это время у меня было около ста. Была и теория, а главное - был эксперимент - скрепер из кандидатской диссертации и грузовик с гибридом. А, кроме того, именно в период работы в Тбилиси мне удалось изготовить и успешно испытать в Москве в институте ЦНИИТмаш несколько супермаховиков. Заявку на это изобретение я подал еще в мае 1964 года, опередив на несколько месяцев первую зарубежную заявку на супермаховик.

Одним словом, это была полноценная законченная докторская диссертация, и я ее принес академику Трили в одно из его посещений института. Я положил этот толстенный фолиант перед академиком и в изысканных выражениях попросил “моего руководителя, столь много сделавшего для меня”, найти время и просмотреть эту работу на предмет защиты ее на Ученом совете в Грузии. Я приоткрыл обложку и показал написанные на титуле слова “Диссертация на соискание ученой степени доктора технических наук” и далее “Научный консультант - академик Трили Т. Т.”

Батони Тициан не дотронулся до фолианта. Я заметил, что он даже спрятал руки подальше, чтобы ненароком не притронуться к нему. Словно фолиант, как криминальные деньги, был припудрен специальным красителем (кажется, родамином) для обнаружения лица, взявшего их.

- Зачем тебе докторская, ты ведь уже кандидат! - наивно улыбаясь, спросил Трили.

Я захлопнул фолиант и положил его к себе в портфель. Все! Мне в Грузии делать нечего, надо “рвать когти”, пока не поздно, пока не устроили какой-нибудь провокации, чтобы уволить по статье или сделать другую гадость.

И я решил переехать жить и работать в город Тольятти.

Почему именно в Тольятти? Я нашел в газете “Молодежь Грузии” рекламку, где писалось, что молодой Тольяттинский политехнический институт, заинтересованный в привлечении научно-педагогических кадров, принимает на работу с предоставлением квартир лиц с учеными степенями и званиями.

Тольятти - это город молодых, Тольятти - это будущая автомобильная столица страны, Тольятти - это великая русская река Волга, наконец. А главное, Тольятти - это Россия, где перед тем, как тебя соберутся “давить”, ты хоть успеешь пискнуть. А в Грузии - и пискнуть не успеешь!

Я подал заявление об увольнении с шестого октября - как раз в день моего рождения. На месяц меня имели право задержать на работе, но получилось все иначе. Видимо, директор или Авель сообщили Трили, так как он срочно вызвал меня к себе в Президиум Академии. Я никогда не видел его таким сердитым.

- Ты что дурака валяешь, корчишь из себя обиженного! - почти кричал на меня Трили. - Прикажу - как миленькие проведут тебя по конкурсу. Чего тебе здесь не хватает? Завод захотелось строить в этой России, на колбасе и водке жить?

Я не совсем понял эту последнюю фразу - “на колбасе и водке жить”. А здесь я что, на икре паюсной и на шампанском живу? Но я промолчал и, улыбаясь, заметил, что решил участвовать в стройке коммунизма и ему, Трили, как коммунисту должно быть близко это и понятно. Трили аж рот раскрыл от моего лицемерия, но сказать ничего не решился. Мы попрощались, и я ушел.

В последний рабочий день 6 октября я пришел на работу ровно в 9 утра, чтобы не было повода подловить меня за опоздание. Хоть это и был день моего рождения, тем не менее, подлянки я там ждал постоянно. Но я не узнал отдела. В большой комнате стоял празднично накрытый стол, на котором были расставлены грузинские яства и возвышался бочонок вина. Пораженный этим событием, я спросил, по какому это поводу.

- По твоему поводу! - был ответ сотрудников.

До сих пор не могу понять, что они отмечали - мой ли день рождения, радость или утрату в связи с моим отъездом? Восток - дело тонкое!

Одна из сотрудниц отдела - Аллочка Багдоева, много лет спустя рассказала мне, что я, посмотрев на этот стол, покачал головой и философски заметил:

- Эх, при жизни бы так!

Но я сам этой моей реплики не помню.

Я забрал трудовую книжку и другие документы в отделе кадров и снова, уже уволенным и “независимым”, пришел в отдел. Были тосты за мой день рождения, за успех, за то, чтобы “обо мне было слышно”, и все пожелали, чтобы в России мой “писк” был бы услышан, если там меня надумают-таки “давить”.

По грузинскому обычаю после поедания вареной телячьей лопатки - “бечи”, на этой плоской кости, как на доске, каждый ручкой написал свое пожелание. Я эту “бечи” возил с собой повсюду, где пришлось жить, и часто рассматривал пожелания. Особенно понравилось мне такое: “Помни Грузию - мать твою!” Кто писал, уже не помню, но делал это он, видимо, искренне. Хотя было понятно, что родной язык писавшего - отнюдь не русский!

Что ж, буду помнить Грузию, вовек не забуду - “твою мать”!”

Конечно же, Гераклу Маникашвили помогли и “неправедный” грузинский суд, и Ученый Совет, “прокативший” меня на старшего научного сотрудника, и даже, казалось бы, мой доброжелатель - Вице-Президент Академии наук Грузии, академик Трили (каюсь, в книге я немного изменил его фамилию, настоящая фамилия - Двали. Но я ведь не убавил, а только прибавил единицу - было Двали, а стало Трили!). Но ведь именно Геракл был главным источником всех моих бед в Грузии! Вот - главный мой враг! А представьте себе, что будь Геракл мне первым другом, добился бы мне высокой должности и зарплаты, “разрешения” защитить докторскую, получения квартиры (как для себя, между прочим!)! Тогда я не уехал бы из Грузии, дождался бы распада СССР, и войны с Абхазией. И я не только помер бы с голодухи и без лечения, как некоторые мои знакомые академики из того же института, а запросто был бы репрессирован, как абхазский шпион! А Геракл всё сделал, как надо, даже в ущерб нашей дружбе и общественному мнению. И пострадал за это - его с треском выгнали с работы и обрекли на нужду и позор! Но он выполнил свою святую задачу и спас меня от ужасного конца! Вечная слава и любовь моему лучшему другу Гераклу!

Да и в Тольятти, куда я переехал работать, у меня завелся почти такой же “благодетель”, как Геракл в Тбилиси. Цитирую по той же книге:

“Но человек предполагает, а Господь располагает. Получилось так, что пришлось мне из Тольятти “делать ноги”. Жаль, конечно, но находиться там мне тоже больше нельзя было.

Поставили у нас в квартире телефон - по тем временам это было большой проблемой. Так вот, одним из первых, часов в пять вечера мне позвонил бывший завкафедрой  Михаил Ильич Стукачев и попросил у меня аудиенции. Мы с ним последнее время почти не общались, так как заведующим кафедрой стал мой «друг» Поносян. И вдруг - просьба о встрече. При этом Михаил Ильич спросил, есть ли у нас магнитофон, потому что у него, по его словам, имеются интересные записи. Магнитофон у нас был, и я даже иногда разыгрывал с его помощью безобидные шуточки: записывал политические анекдоты, рассказанные гостями, и стирал их за бутылку. Но мы с Лилей решили, что Стукачев пьян, иначе для чего он упомянул о каких-то записях? Плясать камаринского, что ли, под эти записи решил? Мы ответили, что магнитофон имеется.

- О, это очень хорошо! - каким-то странным, задыхающимся голосом сказал Стукачев и повесил трубку.

Мы посмеялись, но когда пришел Стукачев, нам стало не до смеха. Время было холодное, что-то двадцатые числа декабря, он зашел в шубе, принеся с собой целое облако пара. И прямо с порога упал на колени - как был в шубе, так и упал. Правда, снял шапку.

- Простите старого подлеца, старого стукача! - причитал он и бил лбом в пол.

Мы подняли Ильича (так покороче и поконкретнее!) с колен, сняли с него шубу и усадили на кресло. Он отдышался и, обещая быть правдивым, как на духу, начал свою исповедь, обращаясь ко мне.

- Когда вы пришли к нам на кафедру, все уже знали, что ректор обещал через полгода сделать вас заведующим. Мы совершенно вас не знали, слышали, что у вас готовая докторская и вы шибко грамотный. Помните, вы часто встречались и разговаривали с вашим «другом» Поносяном? Вот он и сказал мне, что попытается выведать у вас о ваших планах на будущее - своё и кафедры. А как-то утром он забегает ко мне в кабинет, глаза черные вытаращил: “Дело, - говорит, - есть важное, выведал я у него, этого негодяя, все его планы!” И посоветовал запереть дверь в кабинет, чтобы случайные посетители не помешали. Я чувствую, что сообщит он мне что-то важное, а потом, думаю, от своих слов откажется, и решил: дай запишу его слова на пленку, чтобы потом не отпирался. А у меня настольная лампа в кабинете заблокирована с магнитофоном, уж простите старого стукача, жизнь такая!

“Надо же, почти как у меня в «Пожарке» - догадливый стукачок!” - подумал я.

- Вот включаю я эту лампу и слушаю его, переспрашивая, чтобы погромче говорил и повторял. Вы позволите поставить бобину с лентой?

Я подготовил магнитофон к работе на воспроизведение на низкой скорости, как и была записана бобина (тогда еще кассетные магнитофоны у нас были в редкость, преобладали магнитофоны с лентой на катушке или бобине, как в фильмах про Штирлица). Поставил бобину и нажал на клавишу. Качество записи было, конечно, не студийное, но все слова были понятны. Несколько мешал сильный кавказский акцент Поносяна, усилившийся, видимо, от волнения. Реплики Ильича вообще были слышны отлично. Загробный тембр голоса Поносяна усиливал мрачное впечатление от прослушивания.

Вот, коротко, содержание записи:

“Гулиа пришел ко мне в гости с этой пьяницей Летуновой с химии, видимо, она - его любовница. Он сильно выпил, язык его развязался; я же не пил совсем и все запомнил. “Мне, - говорит Гулиа, - не нравится, что здесь в институте еврейский притон. Тебе, как кавказцу, открою мой план, думаю, ты поддержишь меня. Я становлюсь заведующим кафедрой, срочно вступаю в партию, защищаю докторскую и получаю профессора. Кроме старого Абрама (ректора) во всем институте ни одного доктора или профессора. У меня есть рука в министерстве, мы снимаем Абрама и ректором становлюсь я. Горком партии будет только доволен, что ректором станет не еврей. Ну а потом мы разгоним весь этот притон и заменим евреев на кавказцев - грузин, армян, осетин, абхазов, азербайджанцев. Ведь квоты существуют отдельно для евреев, для грузин, армян и так далее! То есть мы можем весь институт сделать нашим! Ну а прежде всего надо избавиться от неграмотных неотесанных преподавателей. Когда я стану завом, я тут же заменю их на моих друзей из Грузии - кандидатов наук, не могущих там найти достойную работу и квартиру. А первым надо ликвидировать этого Стукачева - он слишком много знает обо всех. Думаю, что он ведет досье на преподавателей кафедры, этого нам не нужно!” И давай поливать матом и ректора, и его нацию, и вас, Михаил Ильич!

Я считаю, - продолжал гундосить магнитофон, - что я сделал вам устное сообщение, и прошу довести содержание моего сообщения до ректора. А через день-два я и сам доложу ему об этом же. Но вы - заведующий и должны оградить кафедру от такого проходимца! Когда я буду докладывать ректору, то скажу, что сперва доложил вам по субординации и просил вас довести все до руководства. И если вы не сделаете этого, то вы покроете проходимца, значит - и вы с ним заодно! А если ректор не примет мер, то у меня есть хороший компромат и на него!”

- Что я пережил тогда! - продолжил Ильич. - Но все же решил пойти и доложить ректору. Я ведь только сказал, что был у меня Поносян и рассказал то, что вы слышали, предложив донести это до руководства.

Ректор во время разговора не поднял глаз от стола. “Спасибо, идите!” - только и сказал он. А уже назавтра Поносян зашел с докладом к ректору сам, и тот рассказал ему, что я был у него.

- Иуда я, предатель, и поделом мне все! - вдруг запричитал Ильич.

- А что это - все? - переспросил я у Ильича.

- А то, что, сделавшись завкафедрой, он подал ректору докладную о моем служебном несоответствии должности доцента, так как я не имею ученой степени, научных трудов и веду занятия на недопустимо низком уровне. Он посещал мои занятия и сделал такой вывод. Теперь меня не переизберут по конкурсу, а срок избрания - в феврале. На мое место он уже подготовил кандидата наук из Еревана - по-русски почти не говорит, не преподавал ни дня! Так мне и надо, Иуде Искариоту, предал я вас - и поделом мне! - снова запричитал Ильич, и на глазах его показались слезы раскаивающегося Иуды”.

Вот он - тольяттинский наследник Геракла - завкафедрой Поносян, мой враг в Тольятти! И чем же всё кончилось? Приведу лишь короткую цитату из той же книги, где со мной говорит мой близкий друг Саша, и из которой всё становится ясно:

“- Жаль только, - подытожил он, - что мы расстаемся! Но я постараюсь пережить утрату. К тому же, - как-то уверенно произнес Саша, - мне кажется, что мы еще встретимся и опять будем вместе. Я даже чувствую, где это будет. Я знаю, куда ты стремишься - ты мне говорил об этом, и ты обязательно окажешься там. И ведь я тоже стремлюсь туда же, и обязательно туда попаду. Поэтому и не спешу получать здесь квартиру, чтобы совесть была спокойнее! Сказать тебе, где эта наша Земля Обетованная, или ты сам догадываешься? И мы в унисон выпалили, как имя любимой девушки, одно и то же, такое вожделенное и такое манящее слово “Москва!”

Спасибо тебе, Поносян, большое русское спасибо! За то, что выжил меня из Тольятти и сделал меня, как я называл себя потом, “дважды москвичом Советского Союза”!

Чем больше я задумываюсь о положительной роли врагов, тем больше нахожу подтверждений этому в своей жизни. Уже свыше десяти случаев подобрал. Но чтобы не злоупотреблять терпением читателей, приведу ещё лишь один характерный пример. Речь идёт об утверждении в ВАКе моей докторской диссертации, против которой на защите резко выступил мой очередной враг - профессор Илларионов. И вот он подговаривает своего приятеля Красина - влиятельного человека в ВАКе - “завалить” мою работу. Теперь будет понятна моя последняя цитата из моей же книги “Приватная жизнь профессора механики”, Н.Новгород, ДЕКОМ, 2009 г., с.371-372:

“Я-то ожидал, что Красин, став председателем секции, если не ‘завалит’ мою диссертацию совсем, то промурыжит её годы. Но, как мне рассказал мой всезнающий друг Буся, Красина ‘завалили’ самого, как я того ему и пожелал. Но ведь Бусю, Генбома и других знакомых ‘заваливали’ в ВАКе и без ‘помощи’ Красина. Кому же я обязан тем, что меня утвердили так быстро?

В первую очередь моему ‘заклятому другу’ - Илларионову. Когда в комиссию ВАК пришли целые тома стенограмм выступлений почти всех членов Совета, и бессмысленное, но злобное ‘блекотанье’ Илларионова, там обосновано решили, что работу достаточно подробно и пристально рассмотрел сам Совет, и нечего повторять его функции. Бусю, кстати, ‘завалили’ как раз потому, что у него не было ни одного выступления в прениях. Работу его Совет принял ‘на ура’.

И ещё была одна причина, о которой я узнал позже, на записи очередной передачи ‘Это вы можете!’.

Обсуждалась автомобильная тематика. Моё внимание привлёк высокий худой старик с невероятно презрительным выражением лица, одетый в засаленную куртку и необыкновенной формы картуз. Странный старик интересовался всеми представленными автомобилями, заглядывая во все щели и пробуя машины почти, что на вкус. Презрительное выражение на его лице при этом все усиливалось.

Неожиданно я оказался в одной группе с этим стариком. Разговор зашёл о кузовах - двух и четырёхдверных, и я почему-то решил рассказать незнакомому старику известную в автомобильных кругах байку о том, как ‘Москвичи’ стали четырёхдверными. Вроде бы, первая модель была двухдверная, и когда её показывали Сталину, он сел рядом с водителем, а сзади разместился главный конструктор завода. Машина сделала несколько кругов по заводскому двору, потом остановилась. Сталин сидел молча и не выходил. Главный конструктор подождал немного и говорит: ‘Товарищ Сталин, мне выйти нужно!’. А тот отвечает: ‘Вам нужно, вы и выходите’. А ведь выйти он не может без того, чтобы Сталин вышел сам и пропустил его. А тот выходить не хочет. Вот после этого и стали ‘Москвичи’ делать четырёхдверными.

Рассказывая эту историю, я заметил, что вся группа как-то настороженно слушает байку, а старик смотрит на меня с явным раздражением.- ‘Молодой человек’, - обратился он ко мне, когда я закончил, - ‘знаете ли вы, кому рассказываете эту ‘лабуду?’. ‘Нет, не знаю’ - растерялся я. ‘Так вот, знайте - я и есть тот главный конструктор, который сидел позади Сталина!’

Так я познакомился с профессором Борисом Михайловичем Фиттерманом, по его словам, конструктором первого ‘Москвича’.

А Фиттерман смотрит пристально на меня и ехидно улыбается.

- А хотите ли знать, молодой человек, что я - ваш ангел-хранитель? - задал мне неожиданный вопрос Борис Михайлович.

Я аж рот раскрыл от удивления - вот и встретился, наконец, с моим ангелом-хранителем в лице этого еврейского старца.

- Мне направили вашу докторскую диссертацию из ВАК как ‘чёрному оппоненту’. Знали, что я почти никому положительных отзывов не даю. А ваша работа мне понравилась. Она - смелая и ни на чью другую не похожа. Несколько преждевременная, правда, лет через пятьдесят ей бы появиться - в самый раз! Но положительный отзыв я вам дал, а сегодня и познакомился с вами лично! А вы мне байки про то, кто сидел позади Сталина, рассказываете!

Я с благодарностью пожал протянутую Борисом Михайловичем руку, и он показался мне красивее самого Алена Делона”.

Вот как враги, отправляя мою диссертацию “черному оппоненту”, на самом деле ускорили её утверждение!

Задумайтесь, вспомните своё прошлое, своих врагов, в том числе и “заклятых” - может они спасли вас от чего-то ужасного, может, благодаря им вы сейчас счастливы!

Итак, любите врагов своих, как советовал всем нам Иисус Христос! Я, по крайней мере, так и делаю!

Любовь платоническая

Прочитав это заглавие, кое-кто решит, что автор окончательно выжил из ума. Еще бы - после романов “Полисексуал”, “Императив любви”, “Любовная исповедь Тамароведа” и других, мягко говоря, “эротических” произведений он перекинулся на любовь «платоническую». Чистую, святую, даже без намека на секс! Как у Петрарки с Лаурой, например. Тестостеронное голодание наступило, что ли, у автора на старости лет? “Не дождетесь!” - как отвечал старый еврей из анекдота, когда соседи спрашивали его про здоровье. В данном случае имеется в виду здоровье сексуальное.

Просто дело в том, что большинство людей превратно понимает выражение “платоническая любовь”. Ведь почти никто из нас не читал произведений древнегреческого философа Платона, в частности: “Апология Сократа”, “Федр”, и, главным образом, “Пир”. Вот и верим мы толкователям-самоучкам, которые либо сами не понимают, о чем “толкуют”, либо намеренно выдают желаемое за действительное, прикидываясь этакими асексуальными святошами. К тому же, древнегреческие воззрения на любовь, особенно “возвышенную”, столь разительно отличались от современных европейских, что понять их неспециалисту действительно непросто. Как не понять, например, нам людоедов, по преданию съевших Кука, и не считавших свой поступок преступным. Просто хотели поумнеть, съев умного человека. Также и в античные времена, древнегреческие “умники” в лучшем случае просто засмеяли бы человека, осмелившегося утверждать, что любовно-сексуальные отношения взрослого мужика и подростка - это не преступная педофилия, а возвышенная (именно возвышенная, в отличие от подобных отношений к женщине!) любовь!

Известно немало случаев изменения с течением времени и понятий и терминов. Все мы слышали поговорку “В здоровом теле - здоровый дух”. Если поразмыслить, то для большинства случаев - это нелепость. Уж мне-то, всю жизнь занимавшимся силовым спортом и имевшим “здоровое тело”, здорового духа частенько не хватало. Чего только мы - “силовики” не вытворяли в молодости! Все наши “подвиги” я описал в автобиографической книге “Приватная жизнь профессора механики”. Это - дебоши и массовые драки в ресторанах, хулиганство на улице и в транспорте, не всегда рыцарское отношение к противоположному полу. А “Рыжий Тарзан” по фамилии Дацик! Здоровее его тела отыскать трудно, но дух! Если забыли его физиономию располневшего солдата Швейка и рычащий вопль: “Сарынь - на кичку!”, загляните в интернет и вспомните. Это и называется - “здоровый дух”?

Так вот, оказывается, древнеримская поговорка гласила: ” В здоровом теле здоровый дух - явление редкое”. В том или ином виде эту поговорку повторили и римский писатель Ювенал, и философ Дж. Локк, и всем известный “моралист” Жан Жак Руссо, и мало ли кто еще из великих в прошлом… А современники вторую часть поговорки отбросили и получилась та нелепость, которую мы сейчас имеем, и, хуже всего, в которую верим! Таких случаев “перерождения” взглядов и понятий со временем случилось много. Это же и произошло со взглядами на возвышенную и плотскую любовь за полтора тысячелетия. Прошедших от Платона до Данте и Петрарки, от античности до эпохи Возрождения.

В античной Греции любовные отношения между взрослым мужчиной и подростком, названные педерастией, воспринимались как “высшие”, по сравнению с таковыми между мужчиной и женщиной. Упомянутая “педерастия” и была “высшей” формой любви по Платону. Такие отношения в античной Греции носили воспитательный характер и даже поддерживались государством. В настоящее же время слово “педераст” используется как бранное и в сильной степени оскорбительное. Не мешает вспомнить, что именно этим словом Н.С.Хрущев обзывал художников-авангардистов на их выставке в 1962 году. Сделай он это в древней Греции, все бы встретили эту похвалу художникам аплодисментами!

Обратимся к толкованию упомянутых отношений в Википедии, основанным на научных данных.

Педерастические взаимоотношения в древней Греции, как уже было упомянуто, носили воспитательный характер и зачастую были санкционированы государством. Мальчик вступал в такие взаимоотношения в подростковом возрасте, примерно в том же возрасте, в котором девочек выдавали замуж (около 12 лет, именно этот возраст называется Плутархом в биографии Ликурга, а также в ряде эпиграмм Палатинской антологии). Наставник должен был обучать юношу или следить за его обучением и дарить ему определённые подарки, которые было принято дарить. Наставник мог быть наказан за проступки воспитуемого. Часто такие взаимоотношения имели место при обучении военному делу. Особенно важную и институциональную педагогическую роль педерастия играла, с одной стороны, в воинских сообществах типа критского и спартанского, а с другой - в аристократических “товариществах” (гетериях), где связь между старшим и младшим аристократом являлась, особенно в архаическую эпоху, одним из главных средств “благородного воспитания” и передачи аристократических ценностей.

Считалось, что государству выгоден тот факт, что дружба выполняла функцию сдерживания юноши. В Спарте, например, если он совершал преступление, наказание нёс не он, а его любовник. Такие взаимоотношения укрепляли армию, так как любовники сражались плечом к плечу, соревнуясь и стараясь блеснуть друг перед другом своей храбростью.

Общественная польза педерастии аргументировалась, в частности, тем, что мужская любовь (в отличие от расслабляющей и изнеживающей любви к женщинам) вселяет мужество и высокие помыслы. В этой связи Платон полагает, что персы считали нужным запретить педерастию среди населения подвластных стран, так как: “тамошним правителям, я полагаю, просто невыгодно, чтобы у их подданных рождались высокие помыслы и укреплялись содружества и союзы, чему наряду со всеми другими условиями очень способствует та любовь, о которой идет речь”.

В этой связи был популярен следующий рассказ. Когда халкидяне воевали с эритрейцами (700 год до н. э.), к ним на помощь во главе конного отряда пришёл фессалиец Клеомах. Ему предстояло во главе своей конницы первому врубиться в ряды противника. Перед битвой Клеомах спросил у своего юного возлюбленного, не желает ли тот посмотреть на битву вместе с ним. Юноша отвечал согласием, сам надел шлем на голову Клеомаха и поцеловал его. Это настолько вдохновило Клеомаха, что он отважно врубился в ряды врагов и обратил в бегство сначала конницу эритрейцев, а затем и их пехоту, но ценой своей гибели. Халкидяне в знак особой почести похоронили его на главной площади своего города, воздвигнув над могилой колонну, и сложили следующую песню:

“О сыны доблестных отцов, одарённые дивно Харитами,

не откажите героям в общении с юностью вашей,

ведь вместе с мужеством цветёт в градах халкидян

освободитель Эрот”.

Также широко известно было шуточное высказывание фиванского полководца Паммена, который, комментируя стих “Илиады”, говорил, что ахейцам следовало строиться не по племенам и коленам, но возлюбленному рядом с любящим: “ведь родичи и единоплеменники мало тревожатся друг о друге в беде, тогда как строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности неизменно остаются друг подле друга” - поясняет Плутарх. Горгид осуществил эту идею, создав элитный Священный отряд из 300 человек, в который вступали любовными парами; этот отряд наилучшим образом проявил себя на полях сражений и полностью полег в битве при Херонее.

Педерастические отношения воспринимались греками как высшие, по сравнению с отношениями между мужчиной и женщиной, так как только в них видели интеллектуальное и духовное начало, тогда же, как отношения с женщиной воспринимались как отношения чисто телесные. Наиболее ярко эта идея представлена у Платона:

“Эрот же Афродиты небесной восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, - недаром это любовь к юношам, - а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом”.

( Платон, “Пир”)

Вот как понимал любовь великий Платон, и вот какая любовь имеет полное право называться платонической.

Историки единогласно объясняют такой подход к любви чисто мужским характером греческого общества. В условиях приниженного положения женщины, она не могла удовлетворить интеллектуальным и духовным запросам мужчины; в ней видели существо низшее, пригодное только для деторождения и телесных утех, в отличие от юноши, которому открыты высокие помыслы.

Конечно же, в наше время, когда женщины становятся не только докторами наук, но и президентами стран, упомянутый подход потерял смысл. Но не стало излишним, употребляя выражение “платоническая любовь”, все-таки знать его реальный смысл, чтобы не попасть впросак при беседе, например, с философами, историками, да и вообще с “интеллигентными людьми”. Несмотря даже на то, что термин «платоническая любовь» сейчас несколько устарел и даже приобрел саркастический оттенок.

Но вполне возможно, что благодаря получающей всё большее признание в современных развитых странах однополой любви,  истинная «платоническая любовь» вновь вернет себе первозданный смысл и влияние.

Архивы

Рубрики

Хостинг Majordomo.ru